Главная История Населенные пункты Святые источники Личности На страже Видео Книги Статьи
   Дополнительно
   
   
   Ф.И. Тютчев
   А.К. Толстой
   
   История России
   


   Соседи

   
   
   
   

 

 

ПИСЬМА С ГИТЛЕРОВСКОЙ КАТОРГИ     


      Недавно, разбирая свой архив военных лет, мы натолкнулись на старую, порыжевшую папку с надписью "Письма с гитлеровской каторги". В ней лежали письма, фотографии и документы давностью в четверть века. В 1945 году, сразу же после войны, работая еще в "Комсомольской правде", мы собирались систематизировать их и издать, как память о только что пережитых грозных испытаниях. Но нахлынули новые срочные дела и заботы, и замысел этот отодвинулся на неопределенно долгий срок.
      Сейчас мы заново перелистали эти документы, уже приглядываясь к ним в исторической перспективе. Они не устарели, не потускнели; именно теперь, когда в Западной Германии вновь поднимают головы люди, которых разгром Гитлера ничему не научил, эти письма с фашистской каторги приобретают особое значение. Они представляют собой документы огромной обличительной силы, предостерегающие народы Европы от повторения трагедии 1939—1945 годов, когда гитлеровцы топтали земли многих стран и издевались над их народами.
      С другой стороны, эти письма напоминают нам и о великой силе духа советского человека, которого не согнуло бремя испытаний. В страшной атмосфере гитлеровской каторги наши люди сберегли свое человеческое достоинство и продолжали борьбу с врагом потому, что верили в победу и дождались победы.
      Публикация этих документов сейчас тем более важна, что уже выросли целые поколения людей, родившихся после войны и знающих лишь по рассказам, что пережили в 1941—1945 годах их отцы, матери, деды и бабушки. Вот почему нам хочется сейчас раскрыть перед читателями "Работницы" эту папку возрастом в четверть века и показать им хотя бы некоторые из сохранившихся с тех лет документов.
      Уже 7 ноября 1941 года рейхсмаршал Геринг отдал приказ не щадить советских людей, угнанных с захваченных гитлеровцами территорий, расправляться с ними скоро и беспощадно. "Должны применяться,— писал он,— лишь следующие разновидности наказания, без промежуточных ступеней: лишение питания и смертная казнь".
      Уделом человека с биркой на шее, на которой был выбит его номер, были непосильный труд, голод, истязания и смерть. Невольникам было трудно, почти невозможно дать о себе весть на родину: их окружали колючей проволокой, находившейся под электрическим током, их караулили жандармы и собаки-ищейки. И все-таки уже весной 1942 года попали к нам первые весточки с гитлеровской каторги.
      Помнится, как в те дни в "Комсомольскую правду" вдруг пришло письмецо, которое разведчики одной из частей Брянского фронта принесли из Орджоникидзеграда, еще находившегося под властью фашистов. Это была горестная записка русской девушки Ольги Селезневой, и пришла она неведомым путем, завезенная кем-то из далекого Кельна. Вот что мы прочли: "Здравствуйте, родные мама, Тоня, Люба, Надя! Во-первых, опишу, как я ехала. Нас загнали на два дня в концлагерь на Урицком поселке, возле Брянска, под конвоем, как пленных. 12 дней везли в коробках. Хлеба в дороге не давали... Как я не хотела ехать! Дядя не советовал, но вы, мама, сказали, если не поеду, то убьют всех. Лучше бы я умерла с голоду... По приезде сюда была устроена торговля, и нас, девушек, брали кому сколько угодно, как рабов. Куда продали Марусю, не знаю. Работаю я с утра до темна. Надо мною здесь смеются, а я плачу... Таня, хорошо, что ты не поехала. Меня продали навеки. Мама, я пишу вам сущую правду. Привет Шуре, К.М. и всем. Ольга Селезнева".
      "Комсомольская правда" напечатала это письмо, и с фронта хлынула лавина откликов, несколько тысяч писем. Потрясенные девичьей бедой, солдаты открывали счет мести за Ольгу, клялись добраться до фашистского логова и освободить девушек, угнанных в рабство.
      За первой весточкой с гитлеровской каторги пришла вторая, третья, потом мы получали их уже десятками.
      Несчастные рабыни нередко прибегали к иносказательному языку. Когда девушка писала, например, что ее хозяин опять сшил ей белое платье в синюю полоску, мать горько плакала (она знала, что означает эта условная фраза, о которой они договорились, когда дочь увозили на каторгу: ее бьют до синяков). Когда приходило письмо, на вид спокойное, в котором говорилось, что все без перемен, и слались многочисленные поклоны знакомым, другая мать снова рыдала: ведь на письме были обрезаны все четыре уголка, а договорились они при разлуке вот о чем: будет плохо — дочь обрезает один уголок на письме, очень плохо — она обрезает два, совсем невмоготу— обрезает три, а если близка ее смерть — всех четырех уголков не будет.
      Но иногда к нам в редакцию из районов, уже освобожденных Советской Армией, доставляли и откровенные, без всяких недомолвок письма — рассказы тех, кому чудом довелось вырваться с каторги и добраться домой.
      Так, из Донбасса пришло послание шестнадцатилетней Нади Степаненко, насильно вывезенной в Германию вместе с четырьмя тысячами девушек и юношей из города Ровеньки, Ворошиловградской области. Было это 30 августа 1942 года. И вот что она сообщила: "Везли нас долго, наконец, привезли: лагерь, деревянные бараки, вокруг в два ряда колючая проволока..."Началось наше европейское образование",— сказала я подруге. Лагерь оказался распределителем. Мы думали, что будем работать вместе, а пришлось разлучиться. Каждому повесили на левую руку номер. Я стала № 906. По нескольку раз в день вызывали по номерам группами по 50—100 человек — комиссия распределяла "живой товар". Наконец дошла очередь и до меня...
      В детстве я прочла книгу "Хижина дяди Тома". Помню, плакала, когда читала о том, как продавали старого Тома. А тут мне самой пришлось стать на его место. Первой взяли мою подругу Валю П. Когда ее уводили, она крикнула:"Девчата, нас продают!". Мы зарыдали. Потом взяли меня. Толстый гитлеровец спросил мой номер, сделал отметку в списке, выписал квитанцию моей будущей хозяйке. Она открыла сумочку и подала ему деньги. Я все время плакала и не посмотрела, сколько за меня заплатили, какая у меня была цена. Гитлеровец сказал мне по-русски:"Слушай свою фрау, фрау Видман!".
      Фрау увезла меня в город Либих. Ее муж Карл Видман имел свою электропекарню, двухэтажный дом. Было у него четверо маленьких детей. Работала я у своей фрау с пяти утра до девяти вечера. На груди у меня тряпочка с надписью "Ост". Идешь по улице — все на тебя смотрят, показывают пальцами, а мальчишки кричат, толкают, плюются. Было обидно, как вспомнишь, что вот училась в восьмом классе, изучала французский язык, а тут сама стала рабыней, как в период римского владычества.
      От плохого питания у меня на руках и ногах появились нарывы. Фрау стала ко мне относиться хуже. А Карл начал меня бить. Нарывы разрастались, краснота дошла до локтя. Я ходила с трудом. Тогда хозяйка пошла в полицию, и меня отправили обратно в лагерь. Там собралось несколько девочек, тоже больных,— из Чернигова, Краснодона и других мест. Нас отвезли в Брест-Литовск и определили в лагерь, где жили военнопленные. Жуткое место. Нас почти не кормили. Люди умирали каждый день. Сегодня ходит человек, как тень, завтра он уже на карачках ползает, еле шевелится, а утром на следующий день его труп выносят.
      Выйти нельзя. Кругом проволока, а на ней трупы висят: этих убили, когда они перелезали, и так и не снимали. Все же я и еще две девочки решили бежать: все равно — от голода умереть или быть застреленными у проволоки. Я сшила из мешка чулки вместо сапог, так как мои туфли окончательно развалились, и ночью нам удалось проползти под проволокой.
      И вот после долгих трудностей я добралась до родных Ровеньков. Прихожу домой. Мать увидела и не узнала.
      — Откуда ты, девочка? — спросила она.
      А потом посмотрела на меня и затряслась…".
      Пережитые на фашистской каторге ужасы не смогли сломить гордость, достоинство, силу воли советского человека, это сказано между строк. Но еще яснее и отважней сказала об этом пленница фашистского лагеря Шура Пушкарева, бывшая десятиклассница из Мариуполя. Один из беглецов с каторги привез это письмо подруге Шуры — Нине.
      "Здравствуй, дорогая Нинусенька! Подруженька родная! Если бы ты только знала, сколько наших сестер и братьев никогда не увидят свою землю. Навек они закрыли глаза в страшной чужой стороне. Неужели и я никогда не вернусь?
      Видела ли ты до войны картину "Профессор Мамлок" или еще одну — "Болотные солдаты"? Все это я испытала на себе. Что кино! А вот если узнать наяву, как ночью приходят гестаповцы, светят фонарем по каждой кровати, кого-то ищут, нас обыскивают, бьют резиновыми плетками, которые привязаны к их рукам.
      Но мы не сдаемся. Русские девушки! Бьют их, таскают по баракам, но русский дух выбить не могут. Мучают, предлагают— кричи: "Хайль Гитлер",— а девушки говорят: "Хай вин здохне". Да, так у нас было.
      Однажды мы устроили на фабрике забастовку. Приехала полиция, меня взяли и требовали, чтобы я выдала зачинщиков. Я молчала. Пусть убьют — не произнесу ни слова...".
      Чем дальше двигались наши войска на запад, тем больше поступало известий с гитлеровской каторги. С фронта слали сотни записок, писем, дневников, которые солдаты находили в освобожденных городах. В короткой статье многого не расскажешь, и мы сейчас с сожалением откладываем в сторону груду этих документов, оставив перед собой лишь немногие.
      Как не упомянуть такое, например, послание: дочь командира-пограничника комсомолка Лиля Обухова, описав на пятнадцати страницах свои страдания в плену у гитлеровцев, прилагает свое стихотворение, написанное в трудную пору, когда линия фронта проходила на востоке, рассекая кровавым рубцом советскую землю. И все же Лиля твердо верила, что освободители дойдут и до нее и она вернется домой. Стихотворение потрясает своим оптимизмом, разительно контрастирующим с трагической обстановкой лагерной жизни:
      Возвращение.
      Шурша крылом, и медленно и плавно
      Взлетает птица с меркнущих полей.
      Темнеет небо. Тяжелеют травы.
      Вздыхая, пригибаются к земле.
      Умыв росой заплющенные веки,
      В ночное плаванье пускаются цветы...
      Текут в долинах дремлющие реки,
      И звезд коснулись горные хребты.
      Земля вращается. Она неутомима.
      Стучат колеса в дружном ритме с ней.
      В ночной степи состав проходит мимо
      В далекий город с тысячью огней.
      Но спать нельзя. Качаются рессоры.
      Проводники по тамбурам стоят.
      Ведь это наш, войной разбитый город!
      И эта степь зацветшая — моя.
      Я возвращаюсь из чужого края,
      К окну припав разгоряченным лбом,
      И встречный ветер слезы утирает
      Своим расшитым теплым рукавом.
      В вагонах спят. Всем снится избавленье.
      Свистит свисток. Смолкает вдалеке...
      А я, смеясь, читаю объявленья,
      И все они на русском языке!
      Как трафареты старые знакомы:
      "Нельзя курить, сорить, плевать...".
      Так это, значит, в самом деле — дома?
      И, значит, мы на Родине опять?
      Еще мерещатся жандармы и полиция —
      Нас разделяют с ними считанные дни…
      Я сорок раз плюю на заграницу!
      Берите штраф, товарищ проводник...
      Каким великолепным душевным оптимизмом и неистребимым юмором должна была обладать эта комсомолка, чтобы написать такие задорные строки в ту мрачную пору, когда гитлеровские танки вышли на берега Волги! "Это была мечта, которая теперь стала явью",— скромно приписала она 15 октября 1944 года, отметив, что стихотворение сочинила два года тому назад.
      И вот наступил день, когда мы получили уже последнее известие об освобождении пленниц гитлеровской каторги. Это случилось в мае 1945 года. Полевая почта принесла в "Комсомольскую правду" письмо гвардии старшины Ю. Храповицкого: "Уважаемые товарищи! Я с вами не знаком, но мне очень хочется поделиться большой радостью со всей советской молодежью. На долю нашей воинской части 45169 выпала почетная задача — принять участие в добитии Гитлера в его собственной столице. О том, как мы выполняли эту задачу, вам, наверное, напишут другие, а мне сейчас хочется сообщить вот что: только что мы освободили последних узниц Берлина, наших девушек, угнанных в рабство фашистами... Их пятеро. Они еще очень молодые, им лет по пятнадцать-шестнадцать. Но столько бедным пришлось пережить, что их молодые лица выглядят не по летам серьезно...".
      Старшина Храповицкий сообщил далее, что девушки эти из Белоруссии, зовут их: Ирина Завадовская, Женя Поляк, Тоня Костикевич, Надя Зеленкова, Надя Гусецкая. Они участвовали в партизанском движении, были схвачены фашистами и оказались в концлагере.
      ...В тяжелый для нашей Родины 1942 год русская девушка Ольга Селезнева, угнанная гитлеровцами в рабство, написала в припадке отчаяния своей матери из далекого Кельна: "Меня продали навеки". Тогда же фронтовики В. Иванов, И. Курпан и 3. Мухаметов, откликаясь на это письмо, напечатанное в "Комсомольской правде", горячо возразили на ее горькие слова: "Ольга ошибается. Наша Родина, ее храбрые сыновья не оставят в беде своих подруг. Не плачь же, дорогая Ольга, о тебе помнят в каждой землянке. Русский парень Степан Ушаков уничтожил за тебя 220 гитлеровцев, таджик Рустам Кочкаров за тебя убил 233 фашиста, а украинец Притыка — на его счету 163 убитых негодяя. Таких мстителей тысячи. Придет час, и тебя освободят, Ольга".
      Это были трудные дни: фашисты были еще очень сильны. Но неугасимая вера в торжество правого дела воодушевляла наших бойцов и командиров; благородное стремление выручить из беды сотни тысяч своих сверстников и сверстниц, родителей, братьев и Тестер, временно подпавших под фашистское иго, вело их к победам.
      Мы не знаем, как сложилась судьба Ольги Селезневой, не знаем, дожила ли она до освобождения. Но миллионы ее сверстников и сверстниц вернулись из фашистского плена на Родину. Мы будем признательны читательницам "Работницы", если они сообщат о том, как сложилась жизнь освобожденных из плена советских женщин, пришлют в редакцию фотографии, письма и другие документы, если что-то у них сохранилось с тех давних лет.
      Волнующая и драматическая история всего пережитого заслуживает того, чтобы о ней подробно рассказать советским людям!

Ю. Жуков, Р. Измаилова, журнал
"Работница", № 3, 1970 год.

Сальников Андрей Никитович




Оглавление



 

 

СОГЛАШЕНИЕ:


      1. Материалы сайта "Брянский край" могут использоваться и копироваться в некоммерческих познавательных, образовательных и иных личных целях.
      2. В случаях использования материалов сайта Вы обязаны разместить активную ссылку на сайт "Брянский край".
      3. Запрещается коммерческое использование материалов сайта без письменного разрешения владельца.
      4. Права на материалы, взятые с других сайтов (отмечены ссылками), принадлежат соответствующим авторам.
      5. Администрация сайта оставляет за собой право изменения информационных материалов и не несет ответственности за любой ущерб, связанный с использованием или невозможностью использования материалов сайта.

С уважением,
Администратор сайта "Брянский край"

 

 
Студия В. Бокова