Главная История Населенные пункты Святые источники Личности На страже Видео Книги Статьи
   Дополнительно
   
   
   Ф.И. Тютчев
   А.К. Толстой
   
   История России
   


   Соседи

   
   
   
   

 

 

ЦЕЛОВАЛЬНИКИ И КОРЧЕМНИКИ     


Целовальники и корчемники

      Целовальниками в XVI-XVIII веках называли местных должностных лиц, целовавших крест, т.е. присягавших на кресте в исправном сборе государственных денежных доходов. После ликвидации в 1754 году внутренних таможен сохранились только кабацкие целовальники. По традиции целовальниками, или иначе сидельцами, называли продавцов в казенных винных лавках даже в начале ХХ века. Лица, нарушавшие государственную винную монополию, назывались корчемниками.
      Как и в Московской Руси, в XVIII веке доходы от продажи вина были одним из основных источников пополнения царской казны. В 1717 году Петр I учредил Камер-коллегию, или коллегию казенных сборов. Средства коллегии составлялись из сборов с винных откупов. Началась раздача кабаков на откуп на несколько лет. Брать откупа разрешалось, прежде всего, помещикам, знатным людям купеческого чина и иностранцам. Крестьянам брать откупа было запрещено. Всем сословиям, кроме помещиков, винокурение было строжайше запрещено. Откупщикам винное дело приносило огромные прибыли, поэтому этим делом не гнушались самые богатые и благородные дворяне. Отдельно продавались откупа на пиво и мед и отдельно - на водку. Последний был самым важным. Если в сельской местности в XVII веке употребляли в основном пиво и брагу, то теперь их вытесняет водка.
      Уезд, входивший в территорию винного откупа, делился на дистанции. Территория откупа имела четкую организационную структуру. Главной конторе подчинялись городовые и дистанционные поверенные, под началом которых находились целовальники питейных домов.
      С 15 марта 1795 года по 15 марта 1799 года питейные сборы в городе Брянске с округою были взяты на откуп прапорщиком Михайлой Ипатьевым сыном Ягловским с участием его превосходительства генерал-поручика и кавалера Степана Степановича Апраксина, ее сиятельства бригадирши княгини Натальи Петровны Голицыной и коллежского советника и кавалера Якова Андреевича Бодиско. Наталья Голицына владела в Севском уезде обширными поместьями. Она является прообразом старой графини в повести А.С. Пушкина "Пиковая дама".
      2 августа к этой блестящей компании присоединился подполковник Дмитрий Николаев сын Тютчев, который получал четвертую долю. В поручительство за исправную выплату денег он отдавал в заклад 77 душ крестьян и 1500 рублей деньгами. Дмитрий Николаевич также обязывался вносить откупные суммы в брянское казначейство в месяц по 4318 рублей, что составляло в год 51816 рублей. За вино, поставляемое казенными заводами, он обязывался платить деньги по законтрактованным ценам, установленным общею брянскою конторою. Часть вина, необходимую для продажи в городе Брянске и уезде, он обязывался поставлять со своих винокурен. Вино должно было быть без всякого дурного запаха, "с перегаром сверх указанной пробы на три градуса". За вино, поставляемое Тютчевым, должна была платить брянская питейная контора - по рублю 50 копеек за ведро. Деньги эти обусловлено было ему выдавать; когда их соберут от продажи вина, как казенного, так и покупного.
      Предшественником Ягловского по винным откупам был некий Очкин. Вместе с брянскими, Ягловский принял от него также севские и трубчевские питейные сборы. Барыши составляли в год 25000 рублей, из которых на брянскую питейную контору приходилось 5000 рублей. В 1795 году Ягловский должен был получить от нее 2000 рублей, а в 1796 и 1797 годах - по 1500 рублей.
      Управлять питейными сборами был назначен поверенный Астафий Поляков. Каждый из компаньонов сам лично или через комиссионеров обязан был следить за его честностью и давать письменные приказания городовым и дистанционным поверенным. Денег из общих и дистанционных сборов никто из компаньонов не имел права брать. Они должны были храниться в главной севской конторе у кассира, который делил их по получении месячных ведомостей. Из брянской конторы деньги предписывалось выдавать на основании присылаемого главной конторой приказания за подписью Ягловского или комиссионера княгини Голицыной Василия Иванова сына Туркина.
      "Сии Брянские питейные сборы содержать совокупно и безраздельно и никто из участвующих, не токмо какой дестанции, но ниже одного питейного дома и выстовки в единственное свое и безатчетное другим товарищам управлении брать или устраивать в собственную свою пользу винную и другим питьям продажу не имеет права и не должен".
      От прибыли Тютчев получал четвертую часть. Соответственно он обязывался заплатить и четвертую часть всех убытков. В случае нарушения обязательств он должен был заплатить неустойку в 10000 руб.
      Винокуренный завод Дмитрия Тютчева был в деревне Панютине Дмитровской на Свапе округи Курского наместничества. В 1796 году он должен был поставить в Брянск 6000 ведер ценою по 1 рублю 50 копеек "горячего хлебного вина с перегаром на три градуса сверх указанной пробы". Вино привозилось в Брянск на подводах Тютчева и в крепких бочках. Поставлялось оно по тысяче ведер в определенные сроки: в ноябре и декабре 1795 года и в феврале, марте, сентябре, ноябре последующих лет. По привозе бочек в них на половину глубины опускали "левир" и делали отжиг для пробы, чтобы при отжиге не было дурного запаха.
      Одним из поставщиков водки в эти годы были брянские помещики, братья: Сергей, прапорщики Матвей и Николай, и гвардии сержант Петр Федоровы дети Жабины. По контракту они должны были поставить в брянский винный магазин в ноябре 1794 года 200 ведер, в декабре - 500, в феврале 1795 года - 500, в марте - 500, а всего - 1700 ведер. В течение 1796-1797 годов они также подрядились ежегодно поставлять по 1700 ведер. Поставки обычно велись в холодное время года, когда действовали винные заводы.
      К весне 1796 года Жабины поставили только 726 ведер вина. Недоимка составила 970 ведер. Сергей Жабин объяснил это "неимением, по случаю прорвания прибылою водою мельницы, в запасе муки к ситке (ситка - процесс производства вина)". При проверке у них имелось в наличии всего лишь 42 ведра вина.
      5 июня 1796 года в Брянский нижний земский суд поступило повеление Орловского и Курского генерал-губернатора Александра Андреевича Беклешева, в котором сообщалось, что, по имеющимся у его превосходительства данным, "по брянской округе усилилось корчемство в крайний подрыв казенному вину продаже, а потому нимало не отлагая времени отправиться на винокурни и заводы и при поверенных питейного откупа осмотрев оныя с посудою и выкуренное вино буде где есть оное на лицо, так же узнав через какое время где винокурение производилось или и ныне продолжается", предписывалось проверить у всех владельцев винокурен объявления, т.е, разрешения на производство вина, а также "арестовать" все излишки вина.
      В связи с этим повелением у Брянского нижнего земского суда возникло подозрение, не пустили ли на сторону Жабины недопоставленное в "магазейн" вино? Жабины обязывались производить ситку вина с 1 сентября 1795 года по 1 мая 1796 года, т.е. когда была холодная вода или снег. Представители суда не поверили объяснению Жабиных о прорыве мельницы в апреле, так как было маловероятно, что хлеб готовился для вина тогда, когда уже начата ситка.
      В это дело вмешался Дмитрий Тютчев, который, как один из подрядчиков, зорко следил, чтобы не было ущерба питейным сборам. Проезжая в последних числах января мимо винного завода Жабиных в Дарковичах, он сам лично видел погашение завода, т.е. винокурение там закончилось уже в январе, а не в апреле, как утверждали Жабины.
      Брянский нижний земский суд передает жалобу на Жабиных в уездный суд, чтобы там поступили с ним по закону. Однако уездный суд посчитал мнение нижнего земского суда о злоупотреблениях Жабиных основанным только на "мысленных догадках" и не соответствующим приказанию губернатора, а лишение Жабиных права винокурения - нерезонным. Показание Тютчева о погашении завода еще в январе было рассмотрено уездным судом как довод в пользу Жабиных. Уездный суд вынес приговор: дабы контракт с Жабиными о поставке вина "не мог остаться без действия и в получении от оных Жабиных вина не могло последовать казне остановки реченным Жабиным ситку вина производить позволить". Брянскому нижнему земскому суду было велено открыть право винокурения для Жабиных. Членов суда предупредили, чтобы подобные дела производили "с лучшей осмотрительностью" сами, а не перелагали на плечи уездного суда.
      Приведем еще один случай, свидетельствующий о попытках предупредить корчемство со стороны самих поставщиков вина в казенные магазины.
      23 февраля 1794 года поверенный брянских питейных сборов Семен Кананыкин усмотрел в городе Брянске - против мясных рядов, в самом "превеличайшем" рву - три лошади с подводами. На двух было по бочке, а на третьей - два бочонка. Он спросил: "что таковое в оных бочках имеете везти?" Ответили ему "неподобными претительными словами", почему поверенный прибегнул к брянскому городническому правлению. Коллежский регистратор Иван Макеев выделил для проверки штатного унтер-офицера Федора Чикилеева и десятского Фому Тарасова. Люди с вином обругали их, но остановились и сказали, что вино они везут в качестве поставки за февральский срок в брянский питейный магазин, на что у них имеется ярлык. По ярлыку в трех бочках значилось 100 ведер вина. Поверенного взяло сомнение - почему вместо третьей бочки оказалось два бочонка? Один бочонок был вымазан в деготь. Смотрителями вина и извозчиками были крепостные коллежского асессора Ивана Семенова сына Козелкина: дворовый человек Яков Акинфиев сын Свергунов и крестьяне Василий Кочережников, Иван Костюков и помещика Ивана Панютина Рославской округи села Новоселок крестьянин Федор Ребыченков. Свергунов показал, что еще на винном заводе его господина третья бочка потекла и он перелил вино в два бочонка. 16 ведер из той же бочки осталось на заводе в селе Ботагове. Однако показания других крестьян были разноречивы. Один из них сказал, что видел, как из амбара выкатили сразу две бочки и два бочонка. При отжиге пробы из первой бочки вино выгорело на 2, а во второй не выгорело на 10 градусов. В первом бочонке вино перегорело на 1, а из второго перегорело на 20 градусов. Инструкцией по перевозке вина в казенные магазины при наличии ярлыков предписывалось не задерживать, а ограничиваться общим счетом бочек. В данном случае количество бочек не совпадало, поэтому брянский городничий, надворный советник Иван Яковлевич Денисьев передал дело в уездный суд. Там дело было поручено уездному судье Загряжскому и секретарю Фомину. Однако Кананыкин сразу же заявил, что Фомин является родственником и другом Козелкина, и потребовал отстранения его от дела. Когда Кананыкин находился в присутственной каморе брянского городнического правления, туда вскочил дворовый человек Козелкина Николай Дмитриев сын Конякин "в великом азарте и крику грозил мне и палец своей руки грыз: "Мы тебя Кананыкин достанем и знаем, как с тобой сделать!". Конякину все это сошло безнаказанно. На допросе в городническом правлении, в присутствии Фомина, Козелкина и городничего, все крестьяне теперь уже единогласно заявили, что бочка потекла еще на винном заводе и вино перелили в бочонки. Этому, по словам Кананыкна, научил их сам Козелкин.
      1 марта 1794 года Брянский уездный суд вынес резолюцию, что вино не корчемное. Кананыкину посоветовали обращаться со своими претензиями куда следует.
      Государственная система поощрения винной торговли приводила к тяжелым последствиям: обнищанию народа, моральному разложению. Спутниками пьянства были убийства, грабежи, разврат, затрагивающие низшие сословия общества. В фондах Брянск ого архива сохранилось немало дел, иллюстрирующих отрицательное воздействие пьянства.
      24 сентября 1784 года сотский села Высокого с двумя крестьянами втащили в питейный дом "бесчуственно пьяного незнаемо какого человека и оставя его на полу лежащего пошли вон". Пьяный в тот же самый час умер. Был устроен, как полагается, повальный обыск. Один из допрошенных был крепостным человеком поручика Михайлы Иванова сына Загряжского. Звали его Иваном Исаевым, 70 лет от роду. На исповеди и у причастия ежегодно бывает у духовного отца своего, священника Емельяна Иванова из села Юрьевского Боровской округи. 22 сентября к нему пришел дворовый человек его господина Трофим Петров и объявил ему, что его племянника Никиту Петрова прибил сиделец (целовальник) Филипп Иванов. Иван Исаев пришел к питейному дому и начал кликать племянника. Тот ему отозвался. Исаев спросил: "За что тебя служитель прибил?". Тот ему ответил, что сиделец отнял у него женские башмаки, за что они и подрались. Никиту привели в его избу. Он был здоров, но пьян. Сел ужинать, хлебнул ложки две щей, а назавтра, вставши, пошел в питейный дом. Вечером Иван Исаев загонял коров и увидел Никиту Петрова лежащего возле питейного дома. Он начал кликать племянника, а тот не откликается, только руки к себе жмет и поворачивается. Решив, что тот спит пьяный, дядя пошел загонять коров.
      Сотский села Высокого, крестьянин помещика Петра Федорова сына Веревкина Марка Елизаров, осматривавший тело, обнаружил на нем "боевые знаки": голова пробита, на руке и седалище синевые знаки, рубаха и портки были мокры. Сотский спросил у сидельца: "Почему оной Петров лежит подле кабака, а и от чего на нем платье мокрое?". Сиделец ответил, что Петров напился в питейном доме допьяна и он с крестьянами, бывшими в то время здесь, вытащил его вон, а чтобы не умер, лил на него воду. Видя, что Петров трясется от холода, сиделец послал к его госпоже, Надежде Васильевой дочери Загряжской, дабы она приказала взять. Никиту на господский двор. Посланец от госпожи передал, что она не желает его брать к себе. Тогда его занесли в питейный дом и положили на полу. Сидельца спросили, зачем он бил Никиту? Тот сказал, что его не бил, а только когда Никита полез к бочке с казенным вином, то отпихнул его. Почти до вечера 22 сентября он был жив, но ничего не говорил, а к вечеру умер.
      25 сентября караульщики, стоявшие у тела умершего крестьяне Симон Афанасьев и Филат Григорьев, сообщили сотскому, что 22 числа, в воскресенье Симон был на мельнице, расположенной недалеко от питейного дома, и оттуда видел, как сиделец ударил поленом лежавшего Никиту Петрова. Об этом же сказал и работавший по найму прудником у Загряжского крепостной графа Разумовского Петр Алексеев из деревни Рубчи Мглинской округи. Вскоре приехал помещик убитого, поручик Михаил Загряжский, и сказал сидельцу, что тот убил его человека. Сиделец оправдывался, что он не убивал. В воскресенье у него была, якобы, с Никитой ссора, а в понедельник со старостою Григорием Лазаревым Никита пришел мириться. По случаю мировой они выпили вина на десять копеек.
      Сиделец Филипп Иванов сын Гузов на допросе показал, что от роду ему 25 лет, крепостной помещика Николая Андреева сына Тютчева из села Горелова Рославекой округи. На исповеди и у причастия был тому третий год назад по случаю отлучения в дорогу. Нанялся сидельцем во услужение брянской питейной конторы три месяца назад, с Петрова дня. Он повторил, что пил вино в питейном доме с Никитой Петровым на десять копеек, потом пришел староста с другими крестьянами, и Никита снова выпил на две копейки, а крестьяне - на четыре копейки. Выйдя из кабака, Никита упал. Сиделец "из любви христианской" вылил на него два шерстяных колпака воды. Штаб-лекарь Погодин, осмотревший труп, дал заключение, что Никита умер насильственной смертью, так как был расколот от удара череп, раздавлен желчный пузырь и на ногах имелись синие подтеки.
      Был проведен повальный обыск в селе Овстуге, так как последние пять лет Филипп Иванов проживал при доме Николая Андреевича Тютчева. Оказалось, что ничего предосудительного за ним прежде не замечалось. Содержателями винного откупа был бригадир Егор Лаврентьевич Цуриков и лейб-гвардии капитан Алексей Григорьевич Теплов. Поверенный откупщиков Степан Сусленников не желал отрывать сидельца от рабочего места и отдавать его под суд, объясняя это тем, что его некем было заменить и что необходимо время для проверки имеющейся у сидельца выручки. Казенный интерес превыше всего! Сусленников указал на несоответствие показаний свидетелей с мельницы. В тот день даже дядя пострадавшего не видел на его голове никаких знаков. Они объясняли пролом черепа тем, что Никита ударился головой об пол в сенях. К тому же он ходил на костыле, так как, был "одною ногою очень хром", поэтому синева на ногах у него была натерта костылями. Сиделец "по христианскому человеколюбию" пытался помочь Никите, но "безчеловечные" люди Загряжского "не сохранили имеющуюся в нем жизнь": более суток Никита лежал "без всякого призрения с утра в понедельник до ночи со вторника на среду". Так или иначе - сиделец был оправдан.
      В питейных домах нередки были драки, потасовки, иногда даже убийства. 20 марта 1798 года заседатель Брянского нижнего земского суда Михайло Алексеевич Правиков из села Пятницкого направлялся в деревню Селиловичи для взыскания недоимок. В Селиловичах он проезжал мимо питейного дома, шагах в 15 от него. Вдруг из окошка питейного дома раздался ружейный выстрел. С заседателя картечью сбило шляпу и в двух местах прострелило повозку. Правиков остановил лошадей и созвал крестьян этой деревни: помещицы Варвары Давыдовой Козьму Фролова и десятского Ефима Арсенова с его братом Дмитрием, помещика Храповицкого крепостного Софрона Козьмина, помещика Сергея Бордовицина крестьянина Ивана Федорова и других.
      Выстрел был произведен целовальником, или сидельцем, кабака, экономическим крестьянином Яковом Васильевым. В питейном доме было еще несколько крестьян. Один из них пришел из деревни Сергеевки Рославской округи купить вина для своего хозяина. После выстрела сиделец выпихнул его из питейного дома и "защепил" двери. Заседатель начал расспрашивать крестьянина и тот сказал: "Когда вы ехали, то он целовальник, увидя вас, взял в руки ружье и говорил: "Вот я его застрелю!" Крестьянин сказал ему: "Поставь ружье, дурак, не шали!" Правиков подошел к дверям и потребовал, чтобы целовальник отворил их, но тот ответил: "Поди прочь от дверей, а то еще у меня есть довольно на тебя припасов и живого тебя не оставлю, буде, пойдешь сюда!" Правиков, опасаясь такой участи, приказал подпереть двери снаружи, чтобы сиделец не выскочил и не учинил вторичного, злодеяния, к окну поставил караул, а сам отправился в деревню Дубровку вызвать начальника целовальника - питейного поверенного Ливенцова. Однако сиделец выставил из окна ружье, выскочил сам, ударил об стенку караульного Василия Алексеева, крестьянина помещика Семичева, а после выхватил нож со словами: "Подыде ко мне, я тебя на мелкие куски изрежу!". Караульщик, испугавшись, не погнался за ним, а стал звать на помощь. Сбежавшиеся крестьяне не догнали сидельца, который переплыл реку Габью. Они из-за половодья за ним не последовали.
      27 марта сидельца привел к Правикову его отец, экономический крестьянин села Пятницкого Василий Метелка, который признался, что услышал о приезде Правикова, якобы, для поимки рекрута, и 20 марта послал к Якову в Селиловичи своего младшего сына, Наума, с предупреждением, что его едут ловить в рекруты и чтобы он был осторожен и не давал себя взять. До суда сидельца держали под стражею у брянского городничего. На допросе Яков Васильев показал, что от роду ему 40 лет, на исповеди и у святого причастия был три года назад. Выстрелил он, якобы, уже после проезда заседателя в находившуюся против питейного дома баню. Выстрелил для пробы ружья, а не с целью его застрелить. Сбежал же от Правикова, опасаясь, что он приехал забирать его в рекруты. Был учинен большой повальный обыск: "какого оный Васильев был поведения и состояния, не было ли каких штрафов и подозрений?". В результате опроса крестьян выяснилось, что Яков Васильев "напред сего на воровствах и разбоях в штрафах не бывал, в озорничестве, пьянстве и в драках не находился". Крестьяне вспомнили, что во время переговоров в питейном доме сиделец сказал: "Я барин не по тебе стрелял, а по воробьям." Пробоин от дроби в повозке Правикова, за исключением одной, обнаружено не было. Шляпа заседателя осталась вообще без повреждений. Оказалось, что Яков Васильев и до того часто "стреливал по улице и в баню".
      Суд постановил "оного Васильева в страх другим, дабы и протчия смотря на сие чинить того не отваживались по мере преступления высечь нещадно плетьми и отдать в селение". Однако по письму, присланному еще в 1783 году генерал-поручиком, орловским и курским губернатором Александром Андреевичем Беклешевым, предписывалось все уголовные дела, касающиеся лишения жизни или чести, отсылать на ревизию в Орловскую палату суда и расправы. 21 декабря 1798 года Васильева приговорили в Орле к наказанию десятью ударами кнута и возвращению на прежнее место жительства.
      Водка лишала разума и крестьян, и мещан, и даже представителей духовного сословия.
      29 октября 1777 года брянский воевода, премьер-майор Григорий Тугаринов посылает в Брянское духовное правление "промеморию" с просьбой разрешить предать земле тело убитого крестьянина помещика Николая Андреева сына Тютчева Максима Яковлева сына Дюкова из деревни Журиничи. Духовному правлению передавался также подозреваемый в этом убийстве, но "учинившийся в запирательстве", пономарь села Буяновичи Терентий Михайлов. Каптенармус Никита Мельников представил пономаря с "репортом" в духовное правление и там ему учинили допрос. Подозреваемый заявил, что крестьянина Дюкова он не бил, а от чего тот умер, не знает. Начали допрашивать свидетелей. Дочь буяновичского священника Иродиона Акимова девица Анна объявила, что "оного октября под 23 число часа в три ночи будучи во дворе отца своего услышала она учинившийся на улице шум, чрез забор усмотрела, что того села попа Михайлы Климова сын пономарь Терентий бьет незнаемо какова человека, который человек дважды выговорил: "За что ты, Терентий, меня бьешь?" Девица Анна пошла в избу. Отец ее крестил в соседней деревне сына крестьянина Саввы Григорьева. Приехал он только к обеду, тогда она ему и объявила об услышанном ночью. Саженях в десяти от двора священника, как раз напротив казенного питейного дома, было найдено мертвое тело. Священник Иродион Акимов на допросе добавил, что крестьянин Алимпий Дементьев в тот день колол лучину и "нашел сидящего в лесу пономаря Терентия в великом сумнении". На вопрос крестьянина, что он здесь делает, пономарь ответил, что вчера он увидел возле кабака лежащего крестьянина Максима Яковлева и ударил его рукою дважды по голове без всякого умысла его убить, а теперь попадет за это.
      Под напором этих свидетельств и после надлежащего увещевания, пономарь Терентий чистосердечно рассказал следующее. 22 октября в питейном доме он был один. Там выпил на две копейки вина. Захмелев, пошел во двор экономического крестьянина, земского Евдокима Степанова, с которым вместе возвратился в питейный дом. Здесь они еще выпили полосьмухи, а может и больше, вина. Посторонних людей, кроме целовальника Егора, как его звать по отчеству и прозванию пономарь не знал, никого больше не было. Из питейного дома в третьем часу ночи они опять пошли на двор земского. Тут земский усмотрел лежавшего напротив ворот двора попа Иродиона Акимова крестьянина и послал его, Терентия, чтобы он снял с лежащего платье и отдал ему, земскому, для того, чтоб оное им вместе пропить. Земский пошел в свой двор, а пономарь осмотрел лежавшего, который был весьма пьян и лежал в грязи. Терентий начал снимать с него платье. Лежавший не сопротивлялся, а только поднял свою руку, по которой пономарь ударил своею рукою, а после еще два раза добавил по голове. Терентий снял с него кафтан и шубу и отнес их к земскому. Однако "по недопущению его собак", вещей не отдал. Кафтан он кинул под сарай дьячка Трофима, шубу бросил на сарай, а сам пошел домой. Наутро пономарь пошел к одному крестьянину покупать лапти и увидел вчерашнего "знакомого" , которого он обобрал, уже мертвым.
      Пономарю устроили очную ставку с земским Евдокимом Степановым. Тот об этих событиях поведал несколько иначе. Пономарь Терентий приходил к нему под вечер 22 октября, но не один, а с кумом своим, крестьянином того же села Петром Семеновым, у которого земский до этого купил рукавицы ценою в восемь алтын, а теперь должен был с ним расплатиться. Взяв с него деньги, пономарь с кумом ушли по своим дворам. Земский пошел в казенный дом, а не в питейный, и никакой полосьмухи вместе с пономарем он не пил. В полчаса ночи Терентий пришел в земскую избу, когда Евдоким Степанов с товарищем садился ужинать. Пономарь ему сказал: "Что вы не пивши вина садитесь ужинать?". Земский спросил: "Где вина взять?". Терентий вышел из избы и принес вина на 15 копеек. Они вместе выпили, поужинали и отправились по своим дворам. Дорогу земскому освещала зажженным пучком лучины его жена Елизавета. Терентий, остановясь на улице, начал звать Евдокима в питейный дом. Жена пошла домой, а пономарь с земским зашли в кабак, где пономарь выпил на две копейки вина, а земскому поднес на три копейки. Кроме целовальника Егора Арчекова, в заведении никого не было. Вышли оттуда часу во втором ночи, а не в третьем, и разошлись в разные стороны. Лежавшего крестьянина Максима земский не видел, так как идти ему было нужно совсем другой дорогой. Никаких разговоров о том, чтобы снять с лежавшего одежду и пропить, у них не было.
      В результате показаний и очных ставок было решено, что земский к убийству крестьянина "умыслу и согласия никакого не имел", поэтому его освободили "на посторонние градские надежные поруки с таким обязательством, что естли он земский по сему делу потребен будет, то им поручителям поставить ево в самоскорейшем времени".
      При осмотре трупа выяснилось, что били "не слегка". Ниже виска и под "зебрами" были кровавые знаки, на левом боку кровавое пятно, правая рука переломлена. Все эти удары были нанесены не рукой, а дубиной или чем-либо другим тяжелым. С пономаря снимались неоднократные показания, в которых были выявлены разноречия. В одном он утверждал, что выпил с земским на полосьмухи или более вина, а на очной ставке, что – только на восемь копеек. "Да хотя бы и подлинно оной земской ему пономарю приказывал с того крестьянина снять платье, но ему пономарю как более сведущему, нежели земской о законе божием и государственных правах того приказания слушать вовсе не подлежало, а тем паче бить его крестьянина такими смертными побоями, от которых он через короткое время и умер. Хотя он пономарь наперед сего в таковых пагубных делах не находился и других дел и подозрений за ним не оказалось, но в разсуждении значащихся во осмотре смертных знаков, без всякой поданной от убитого причины в силу внесенных выписку святых апостол и святых отец правил и гражданских законов он пономарь вовверг себя за то смертоубийство не только извержению притча церковного, но и к поступлению с ним по предписанию гражданских законов". Итак, пономаря лишили духовного сана и отослали в гражданский суд для рассмотрения его дела по гражданским законам. Земского оставили на поруках, правда, передав это дело на благорассуждение севской духовной консистории.
      Несмотря на охрану законами, профессия целовальника тоже была далеко не безопасной. Выручка от продажи водки привлекала к себе любителей поживиться.
      Поверенный по питейным делам секунд-майора Николая Андреева сына Тютчева Иван Поскребышев докладывал в Брянский уездный суд, что 5 мая 1787 года был послан его служитель Григорий Максимов с билетом Брянского уездного суда в деревню Литовники для продажи на день святителя Николая Чудотворца казенного вина. Вина с ним было 25 ведер в бочонке. До Литовников от Брянска ехать было далековато. Принадлежала эта деревня Фаддею Петровичу Тютчеву и майору Антону Семенову сыну Хлюстину. Для продажи вина Григорий Максимов остановился в бане у крестьянина Бориса Трофимова. Здесь он устроил, как тогда говорилось, винную выставку. В ночь с 7 на 8 мая служитель незнаемо куда девался. В бочке же не оказалось вина, по сравнению с отправленным, на 32 рубля 25 копеек. Крестьянин из села Молоткова Тимофей Терентьев утром, выгоняя скотину, нашел в поле тело изрубленного, без головы и рук служителя. Он перепугался и сообщил об этом своему десятскому. При осмотре оказалось, что тело обгрызено дикими зверями или собаками. Был устроен повальный обыск. Первым допросили хозяина бани, где торговал сиделец, Афанасия Петрова, 35 лет от роду. Он сказал, что с 8 мая до субботы, накануне праздника Николая Чудотворца сиделец безотлучно находился в бане, а в тот день исчез. Он, Афанасий, вышел за свои ворота и увидел, что его баня закрыта на замок. В половине дня к ней подошли крестьяне той же деревни: помещика Маслова Иван Иванов и кузнец Ефим Мартинов помещика Бородовицина из села Рогнедино, живший в Литовниках во дворе крестьянина Ивана Прокофьева для обучения кузнечному мастерству его сына Егора. Кузнец деревянным крюком, который висел у него на поясе, открыл замок от бани. Услышав скрип, Афанасий подумал, что пришел сиделец, и подошел к бане, однако, увидел этих крестьян. Он их спросил: "Зачем без сидельца в ту выставку ходите и замок отмыкаете, а теперь, когда вы отмкнули то и караульте сами!" Они ответили, что пришли посмотреть, не убит ли сиделец. После они закрыли баню и ушли.
      На допросе Иван Иванов сказал, что в ту ночь в доме своем не ночевал, а в пятницу, за час до вечера, ушел в село Рогнедино Рославской округи вместе с Мартыновым, чтобы занять хлеба у крестьянина помещика Ивана Федорова сына Бородовицина Василия Иванова. Последний дал им взаймы до будущего осенью нового хлеба десять четвериков. Ночевал Иван Иванов у кузнеца Мартинова, а к полудню в субботу приехал в Литовники с тем кузнецом на его лошади. По дороге они заехали на мельницу села Мошенца, где кузнец Ефим Мартинов оставил два своих четверика на перемол. Алиби Ивана Иванова было подтверждено его отцом, который в ту ночь спал со своей женой Марьей Васильевой в избе, а также братом и снохой, спавшими в ту ночь в клети. Жена Ивана Иванова спала в своей отдельной клети. Во время повального обыска было опрошено 26 крестьян из Литовников и соседних деревень. Все они заявили, что подозреваемые Ефим Мартинов и Иван Иванов "напредь сего были поведения хорошего, и ни в каких подозрениях и противных поступках не были".
      1 августа 1787 года колодникам был вынесен приговор. За недостаточностью улик их освободили. "Во избежание кровопролития и во страх другим, чтобы каждый не смел дерзать отмыкать то место, где замкнуто казенное и где нет приставника к нему и в сохранение казенного интереса взыскать с тех крестьян Иванова, Симонова и Мартинова означенное число денег, налагая с каждого по десяти рублей по семидесяти пяти копеек". Убийц сидельца не нашли, главное, что казна убытка не потерпела.
      Государство и откупщиков мало заботили отрицательные последствия винных откупов. Гораздо больше их волновало корчемство - незаконная купля-продажа вина. Делами о корчемстве были переполнены все русские суды, эти дела серьезно обременяли судопроизводство. Одним из актов монарха, вступающего на престол, было прекращение старых судебных дел о продаже корчемного вина. Старые дела прекращались, но также стремительно появлялись новые. Служители откупщиков зорка следили, чтобы ни единой чарки вина не было продано помимо их заведения. Откупщикам и их служителям были предоставлены огромные полномочия. Все представители местных властей должны были оказывать им немедленное содействие в поимке корчемников. Они имели право производить обыск для выявления корчемного вина и заключать корчемников под стражу. Единственно, что им было запрещено, - это пытки корчемников.
      Само слово "кабак" вызывало в народе такое омерзение, что правительство стыдливо приказало в 1746 году выставить на кабаках доски с новым названием - "Казенный питейный дом". Несмотря на все строгие законы и штрафы, корчемство продолжалось.
      По указу 1756 года дворянам было дозволено курить вино для домашнего употребления, но по чинам "Табели о рангах". Лица первого класса могли курить до 1000 ведер в год, второго - 900, третьего - 800 и так далее. Даже чиновник XIV класса мог курить 30 ведер вина в год. Все помещики ценили мастеров, умевших делать особые водки и наливки. Помещик из деревни Верхи, лейб-гвардии конного полка вахмистр Иван Степанов сын Безобразов в сентябре 1792 года заключил контракт в Туле с уроженцем польской нации, называвшим себя мистером, отставным гусаром Адамом сыном Барановским на предмет делания французских вейновых водок и вин из плодов и винограда. Бараневский вышел из польского города Мстиславля, приняв в Черниговской губернии веру греческого исповедания.
      Служил в Московском гусарском батальоне, откуда был уволен в 1778 году. Росту он был 2 аршина 8 вершков, смуглый, глаза карие, нос продолговатый, крив, волосы на голове и бровях черные. Безобразов заплатил ему 110 рублей задатка и обязывался содержать его у себя в доме. Далее за труд ему полагалось по 5 копеек с каждого штофа. Однако Барановский жил в Верхах, а обещанной пробы водки не выдавал. Хозяину это надоело и он потребовал, чтобы мистер предоставил письменное свидетельство, аттестующее его искусство. Поляк ответил ему "невежескими грубостями" в оскорбительных выражениях. При этом присутствовал свидетель - прапорщик гвардии Преображенского полка Сергей Петров сын Рагозин. Поляк из дома скрылся, уведя с собой серую лошадь ценой 27 рублей. Через два дня, в отсутствие хозяина он приехал с незнакомым человеком, называвшим себя Жиздринским судьею, и хотел забрать с собой жену и пожитки. Барановский в пьяном виде ходил по господским покоям, созвал дворовых людей. Староста Безобразова попытался остановить непрошенных гостей, но Барановский сбил его кулаком на землю и таскал за волосы. Ругая Безобразова, он ворвался в комнату его сестер, которые "услышав шум его, объятые страхом заперлись". Люди Безобразова не выдержали такой наглости и связали пришельца до приезда хозяина. Так обстояло дело по словам Безобразова.
      На допросе отставной гусар подтвердил, что договор у них такой был, однако Безобразов за четыре месяца не предоставил ни кубов, ни виноградных плодов и ничего другого для производства вин и водок, поэтому он решил разорвать контракт, прибегнув, как иностранец, к покровительству Жиздринского уездного суда. В доме Безобразова он вел себя смирно и, чтобы согреться с холода, попросил чаю. Однако староста Андрей Иванов начал обзывать его вором пары лошадей, схватил за сюртук, оторвал лацкан и ударил рукою в левый висок, пробив его до крови. Гусар упал на землю, но через некоторое время опомнился, побежал к границе Жиздринской округи. Крестьяне нагнали его и немилосердно избили, выхватив из кармана сюртука красный сафьяновый бумажник с 75 рублями ассигнациями, после этого связали и посадили в бочарную избу. 20 декабря его привезли к брянскому исправнику. Барановский, в свою очередь, предъявил Безобразову претензии и потребовал уплатить неустойку. Через месяц Брянский уездный суд освободил Барановского, отправив его выяснить отношения с Безобразовым в Орловское наместническое правление. Обращение в эту вышестоящую инстанцию Барановский должен был сделать в течение недели, но он, скорее всего, по незнанию русских юридических казусов, в положенный срок апелляции не подал, и дело было закрыто...
      Помещичье винокурение было основным источником корчемства. Разными путями водка с господских винокурен шла в незаконную продажу. Наказание же несли обычно те, кто ее покупал, а покупали, как правило, маленькие люди: крестьяне, мещане. Они вынуждены были идти на риск, так как корчемное вино было, в среднем, раза в два дешевле казенного.
      Винные откупа были одним из важных и выгодных источников дохода и для секунд-майора Николая Андреевича Тютчева, деда поэта. Питейными делами занимался его доверенный человек Филипп Зайцев, который ревностно следил, чтобы корчемники не нанесли ущерба его господину. 8 ноября 1790 года Зайцева послали для сбора в окружных питейных домах вырученных за проданные напитки денег. Близ стеклянной гуты он поймал двух человек, идущих по дороге со склянкой вина, которую и представил, как вещественное доказательство в Брянский нижний земский суд. Один из них был Андреем Артемьевым сыном по прозванию Куцев: рыжий и маленький, 40 лет, крепостной князя Александра Николаева сына Засекина из села Давыдчичи. На Светлой неделе он отлучился с "пашпортом" от своего приказчика на работу на Брянскую хрустальную и стеклянную гуту фабрикантши Марьи Мальцевой, где рубил дрова с карачевским мещанином Сергеем Лукьяновым Белевитеновым. Оттуда они пошли для делания топоров в сельцо Верхи. Неподалеку от Верхов, на пильной мельнице помещика Ивана Степанова Безобразова они встретили кузнеца Ивана. Он наладил им топоры и спросил, зачем им пустая склянка? Они ответили, что хотят купить вина в кабаке. Кузнец предложил купить на господском дворе, где продают по полтора рубля за ведро. Вино отпускал нанятый Безобразовым приказчик, отставной сержант. На плотине господской мельницы лесорубы встретили дворового человека Безобразова Ивана Кривого. Тот их отвел ко двору крестьянина Тимофея, взял у их 50 копеек и пообещал принести вино. Немного погодя, он принес полную склянку и сказал, что в нее вошла целая четверть вина - на 13 копеек. С ним было еще две склянки. Часть склянки они распили, за что карачевец заплатил Андрею семь копеек. По дороге назад их с вином задержал поверенный Зайцев.
      Всем действующим лицам был устроен допрос. Суд определил стоимость полной склянки по указанным ценам в 50 копеек, отпитой - 30 копеек, прибавил еще вино, которое распили на семь копеек. В виде штрафа они должны были заплатить вдвое против того, что купили. Половина штрафной суммы была отослана в Брянское уездное казначейство для причисления к сумме, принадлежащей ордену святого Владимира, а другую половину назначили в качестве награды выявившему корчемников Зайцеву. По недостаточности улик, Иван Кривой и другие люди Безобразова были освобождены из под стражи.
      27 октября 1790 года другой служитель Андрея Николаевича Тютчева Федот Пасынков собирал деньги по окружным питейным домам. Близ деревни Лашуни он усмотрел человека, идущего с корчемным вином в баклаге, и доставил его в суд. Задержанный оказался крестьянином помещика Никанора Семенова сына Хитрова Василием Кулешовым. Чтобы помянуть родителей на Дмитриеву субботу, Кулешов решил раздобыть вина подешевле и отправился в село Соколье Мглинского уезда, где купил у пана Василья Панасова полведра вина за 80 копеек, налил его в баклагу и понес домой. По статье 117 устава о винокурении с него взыскали вдвое против указанной цены, т.е. три рубля. Половина суммы, как всегда, шла в пользу ордена святого Владимира.
      Винокуренный заводик был у генерал-майорши Авдотьи Афанасьевой дочери Замятниной. По подряду она сдавала вино в Орловский винный магазейн. 19 января 1794 года 20 бочек вина из ее поместья в селе Бежичи было отправлено в Орел. Его сопровождал дворовый человек Андриан Афанасьев сын Суходольский, 65 лет. В Брянске он остановился с вином вблизи Спасской церкви, посреди реки Десны - на льду. Тут на него "наехал" поверенный брянских питейных сборов Семен Кананыкин: пересчитал бочки и потребовал ярлык на провоз вина. Прочитав ярлык, начал обыскивать повозку, где и нашел "болсанный" кувшин, в котором было немного вина, - всего не более двух рюмок, чтобы выпить в дороге "для лечения головы". Улику Кананыкин представил в Брянский нижний земский суд секретарю Козьме Фролову сыну Надеину. Суходольского отдали на поручительство приказному служителю Брянского уездного суда Квитницкому . Дворового продержали в суде до пасхи. Вина в кувшине оказалось на 6 копеек. Суходольский утверждал, что вина никому не продавал и никого не угощал. Его признали виновным, поскольку вино взял из господских запасов, и приговорили к штрафу. Из-за того, что кувшин был не полный, Суходольский попал под подозрение - не корчемствовал ли он недостающим вином? По присылке из уездного в земский суд, вина в кувшине осталось всего на четыре с половиною копейки. Уездный суд начал выяснять, куда делось остальное вино? Земский суд заявил, что вино хранилось и было передано в уездный суд под печатью и объяснил уменьшение вина тем, что оно было в глиняном кувшине. Между тем, дело о корчемстве Суходолького в нижнем земском суде пропало. Нашли его только 21 марта. 24 марта вино было проверено на горючесть целой комиссией во главе с губернским уголовных дел стряпчим Барановым. При отжиге оно не выгорело в указанную пробу на два градуса. После отжига его и осталось на четыре с половиной копейки.
      Староста Замятниной Михаил Суходольский на запрос - не было ли на винном заводе генеральши кражи вина - 19 января ответил, что кражи не было. "Продолжалось это дело - как жаловались откупщики, - во уважение к корчемнику без всякой решимости". Наконец, 24 апреля суд вынес решение оштрафовать Андриана Суходольского на 12 копеек. Кананыкин просил отпустить его от участия в суде еще раньше, так как "наступает высокоторжественный праздник Святой Пасхи", в преддверии которого корчемство резко увеличивалось, а ему при помощи сотских и десятских нужно было усилить бдительность.
      1 октября 1791 года, на праздник Покрова поверенный Петр Сиваев собирал по питейным домам от сидельцев деньги за проданные казенные питья. Неподалеку от села Страшевичи он повстречал двух крестьян, которые везли на телеге две бочки корчемного вина. Один из них бежал, а второго Сиваев взял для представления куда следует. Задержанный оказался крестьянином помещика Ивана Иванова сына Бахтина из Страшевич Петром Семеновым сыном, по прозванию Помозовым, 50 лет от роду. С дворовым человеком Андреем Ильиным сыном Кондаковым, 42 лет от роду, он поехал в Малороссию для покупки вина на винокуренном заводе в деревне Кульневой, где и было куплено три ведра - по рублю сорок копеек за ведро. Дворовый нанял Помозова ехать на лошади за вином, заплатив за извоз один рубль, а вино собирался продавать в Страшевичах. Андрей Кондаков па допросе заявил, что купил вино не для корчемства, а для себя: "он его весьма охотник пить". Брянский уездный суд постановил взыскать с виновных по уставной цене 36 рублей.
      На покупке полуведра вина попалась 3 сентября 1791 года вдова проживавшего в Брянске экономического крестьянина из села Полпина Свирида Кононова Дарья Потапова, 30 лет от роду. Накануне вечером она пошла на нижний брянский торг. Там ей повстречался низенький, широкобровый дворовый человек коллежского асессора Алексея Иевлева сына Надеина и сказал, что у них на квартире есть продажное горячее вино по два рубля ведро. Это услышала мещанская жена, вдова Катерина Пугачева, которая тоже захотела купить вина. К компании присоединился экономический крестьянин Савва Филимонов. Пугачева дала ей 50 копеек, Филимонов - 25 копеек. С деньгами Дарья Потапова отправилась на квартиру Надеина в доме купца Павла Комарова с братьями. Для вина она положила в большой кузов маленький бочоночек. На дворе стояло еще несколько людей со стеклянной посудой. Вино продавали в амбаре из трехведерного бочонка. Дворовый человек с рябоватым лицом в рыжем сюртуке отмерил ей медным полуведерком. Только вышла она с кузовком из ворот, как попалась на глаза поверенному брянских питейных сборов, который повел ее к городничему. Допросили и всех других людей, названных Дарьей. Но те ответили, что никаких денег ей не давали. На следующем допросе она отвечала уже по иному. Якобы, 9 сентября пошла за грибами в урочище Гадово под Брянском и нашла там кузов с бочонком. Попробовала. В бочонке было вино. Дарья решила объявить об этом вине коллежскому асессору Надеину, но на его дворе было пусто. Тут на улице ее и взяли целовальники. Предыдущее показание она сделала напрасно, опасаясь, что ей не поверят о найденном вине. Всего у нее было вина три осьмухи с полуосьмухой и один алтынный крючок. При отжиге вино оказалось на семь градусов. Однако в винокуренном уставе эта уловка была предусмотрена. Многие крестьяне и мещане еще до Дарьи называли корчемное вино найденным на дороге. Сначала такое оправдание принималось, но с 1771 года вино все равно подлежало конфискации. Вино отдали в винный магазин Ея Императорского Величества, а с Дарьи взыскали деньги по казенной стоимости вина.
      С мелкими корчемниками было просто: взял да и отправил в суд. Но бывали дела посерьезнее. 18 апреля 1799 года, на другой день после Светлого Христова Воскресенья поверенный брянских питейных сборов Залесской дистанции Алексей Зотов с четырьмя другими служителями, на двух повозках, запряженных попарно, выехал для надзора за продажей казенного питья и сбора вырученных денег. На тракте у деревни Алешни Брянской округи он встретился с толпой местных жителей, которые везли на двух лошадях бочку в 30 ведер корчемного вина. Увидев такой "законопротивный поступок к хозяевам ево в продаже питей имеющий подрыв", Зотов пошел объявить об этом сотскому деревни Сергеевки, крестьянину князя Андрея Мещерского Якиму Федорову. Они приехали в Алешню и начали расспрашивать про корчемное вино, но тут собралась вся деревня - крестьяне помещика Аммоса Прокофьева сына Демидова, - человек около ста и напали на Зотова и четырех других служителей "с дубьем и дрекольем азартным образом били смертельно" с криками: "Вот мы вам зададим корчебное вино!". Один из местных крестьян - Тихон Боханов - бил служителя отнятой у помещика саблей, Никифор Иванов "двинул другого поленом в тайные уды", Егор Афанасьев колотил "деревянным болтом, коим рыбу загоняют". Один из служителей, "евреин", бросился убегать по пашне, но за ним погнался на отобранной лошади крестьянин Григорий Тараканчиков, который поймал его и посадил в баню. Зотов едва спасся бегством, а прочих служителей забили в колодки и посадили в баню.
      Для расследования происшествия направился комиссар Брянского нижнего земского суда Козелкин. Он нашел запертых в бане помощника прапорщика Афанасьева с другими служителями и освободил их. Крестьяне пожаловались ему в свою очередь, на Зотова, ударившего, якобы, два раза беременную женщину, которая от этого скинула. Были опрошены свидетели и записаны телесные повреждения. Брянскому мещанину Андрею Крутикову подбили нос между глаз, ободрали правую щеку подле уха, на спине и плечах остались большие синие пятна и опухоль, "на правом боку близ правой титки от побоев опухоль". У брянского мещанина Козьмы Свешникова на правой ноге ниже седалища засвидетельствованы большое синее пятно и опухоль. У брянского мещанина Ивана Рачкина - на лбу царапины и опухоль, на правом глазу - синева, на правой стороне голова прошиблена в треть вершка.
      У пострадавших крестьян отобрали четыре лошади с упряжью, саблю без ножен и темляка, плащ, рукавицы замшевые. При допросе бурмистр помещицы Анны Аммосовой дочери Демидовой заявил, что поверенный, не объявив о поиске корчемного вина ему, бурмистру, разослал своих служителей по крестьянским дворам и те стали делать великое разорение. Сам же Зотов, войдя насильно, без соцкого, да и без всякого присутственного места повеления во двор госпожи ево крестьянина Андрея Дмитриева и ходя самовластно пошел к крестьянским клетям, обыскивал, а чего не объявлял, и напоследок пришел к одной клети, где брала для детей яйца крестьянина Андрея Дмитриева жена Просковья Алексеева дочь, беременная, испуганная от их озорничества, в которую клеть он поверенный Зотов вломясь одной жене говорил: "Нет ли здесь корчемного вина?" Крестьянка ответила: "У нас корчемного вина нет, да и никогда во всей деревне не бывало". Зотов увидел деревянную баклажку и попробовал из нее, но там была вода. После Зотов "в великом азарте и весьма пьяный бил оную женщину по щекам и под живот, отчего она ударилась брюхом об закром и не стерпя тех побоев в то самое время заболела и в пятницу скинула двухмесячного младенца мужеска пола, мертвого". "Скидуха" Андрей Дмитриев показал исправнику Козелькину, а после зарыл на кладбище, без священника. Матери младенца "причинилась несносная болезнь", из-за которой она "находится в отчаянии жизни". К тому же служители взяли в той клети денег медных два рубля и вообще учинили деревне великое разорение. На крик во дворе крестьянина Дмитриева сбежались все крестьяне и начали колотить обидчиков. Бурмистр помещицы Демидовой потребовал за ущерб, нанесенный его госпоже, и убийство младенца поступить с поверенным Зотовым по законам.
      Судебное следствие по этому делу шло долго и только 23 февраля 1801 года Орловская палата суда и расправы вынесла окончательное решение. Несмотря на то, что свидетелей, кроме поверенных служителей питейных сборов, видевших бочку с вином, не оказалось, крестьяне должны были допустить их до обыска, а если бы они ничего не нашли, то тогда следовало подать жалобу в суд на поверенных питейных сборов. Получилось же все по иному, поэтому крестьян признали виновными. Бурмистров помещиков Демидовых Гаврилу Трехглазова, Алексея Фролова, Федора Петрова и крестьян Тихона Боханова, Егора Афанасьева, Никифора Рогожина и Филиппа Козьмина "в страх другим" за содеянное ими преступление, "при собрании окольных людей высечь плетьми и по наказании отдать в жительства их с крепким подтверждением, чтоб в таковых и сему подобных случаях поступали они осмотрительно, опасаясь в предь за таковые дерзостные поступки строжайшего по законам наказания". Решение суда было исполнено.
      Дело о поверенном Зотове, избившем крестьянскую жену, поскольку он сам не признался и посторонних свидетелей не нашли, было прекращено. За корчемное вино бурмистр помещика Аммоса Демидова Гаврила Трехглазов уплатил 90 рублей, а крестьяне помещиц Анны Демидовой и Натальи Мещерской, бурмистры Гаврила Боханов и Григорий Алексеев должны были уплатить 150 рублей, "но по упрямству своему не платят". Половина суммы шла в казну, а вторая - откупщикам.
      В то время, на счастье алешенских крестьян, от "апоплексического удара" скончался император Павел I, а на трон вступил его сын Александр I, который в своем манифесте по сему случаю, к радости подданных, приказал "сложить" все штрафы менее 1000 рублей за преступления, совершенные до начала его царствования. По прошению бурмистров, половина внесенных ими в брянское казначейство денег была возвращена, вторую 19 июня 1801 года получил из казначейства поверенный брянских питейных сборов Софрон Лавров, в чем и расписался.
      Аммос Прокофьевич Демидов, владевший деревней Алешней, где произошло вышеизложенное событие, был внуком знаменитого тульского промышленника Акинфия и правнуком Никиты Демидовых - основателей уральской горнозаводской промышленности. Прокопий Никитич прославился строительством в Москве воспитательного дома. Он же приобрел в свое владение и Алешню. От Аммоса Прокофьевича Алешня перешла к его трем дочерям - Наталье, Елизавете и Анне. Анна вышла замуж за царского конюшенного Ростислава, крещенного калмыка. Однако она потребовала, чтобы сохранилась ее девическая фамилия, которую позже принял и муж. Со временем село полностью перешло в руки Анны, наследником которой был сын Владимир, живший в Алешне. Таким образом, знаменитый род Демидовых тоже был связан с брянской землей...
      Всех корчемников переловить было невозможно. Некоторым удавалось ускользнуть даже из цепких рук поверенных по питейным сборам. 24 декабря 1795 года поверенный Алексей Ливенцов был послан своими хозяевами по их надобностям в местечко Рогнедино Рославской округи, или, как по местному называли его, Лагредино. У деревни Яблони с ним встретились два человека на двух запряженных лошадях. У них было корчемное вино: в двух баклажках, двух бочонках и двух больших кувшинах. На глаз у них было вина ведра по четыре. Ливенцов остановил нарушителей и привел их в деревню Дубровку помещика Никанора Михайлова сына Потресова. В присутствии местного сотского, крестьянина Егора Маркова сына Маркина, задержанные были опрощены. Один из них был крепостной его сиятельства обер-камергера, действительного тайного советника и разных орденов кавалера, князя Александра Михайловича Голицына Семен Алдошин по прозванию Гиря, из деревни Салыни, а второй - Аким Васильев сын Рубанов из деревни Литовники, крестьянин помещицы Лутовиновой. К виновным приставили караульщиков - крестьянина деревни Давыдчичи Коренкова и служителей Луку Анохина и Петра Облецова - и отправили их в Брянск. Вся эта компания доехала до деревни Тютчевой Слободки, где Коренков потребовал у десятского, чтобы он заменил его местным крестьянином для дальнейшего сопровождения корчемников до Брянска. Десятский ответил, что не имеет права дать людей. Служитель Облецов пошел к живущему в той деревне помещику Антону Васильевичу Макарьеву, но последний тоже ничем не помог. Облецов повез корчемников на двух лошадях своих хозяев. По дороге остановились ночевать на постоялом дворе Угость. 25 декабря, на Рождество Христово, рано утром отправились дальше. При подъезде к деревне Спинке, в урочище Лозы на них напали три неизвестных человека. Служителя Анохина так избили дубинками, что он пришел в беспамятство и выпал из саней на землю. Облецов выскочил из своих саней, в которых были запряжены две корчемные лошади, бросился на подмогу Анохину, но получил сильный удар дубиною, в результате чего "не мог им ни в чем прекословить".
      Неизвестные забрали двух лошадей с вином в придачу с пятью пудами льна и 6 рублей 80 копеек, принадлежащими поверенному питейных сборов Ливенцову, и уехали неизвестно куда, "оставя служителей без чувств". На месте происшествия остались только две лошади корчемников: мерин темно-гнедой за 3 рубля 50 копеек и кобыла сивая за 2 рубля. Сани с оглоблями, пеньковым хомутом и седелкой стоили всего 15 копеек. Вот так невесело встретили новый 1796 год питейные служители.
      Козелкин, заседатель Брянского нижнего земского суда, начинает судебное разбирательство. Однако ясных доказательств потерпевшие не представили. Оказалось, что провожатым был не Коренков, а Иван Никитин сын Левин, который с 1 января был с запасами в Москве и, как самый важный свидетель, не мог дать показаний. Десятского Тютчевой Слободки Сидорова отпустили из-под стражи, так как он не отказывал в провожатых не имевшим письменного свидетельства служителям, а послал их к помещику. Служители письменно не подтвердили, что у них от побоев остались "боевые знаки". По недостаточности улик дело было прекращено.
      Система винных откупов благополучно перешла из XVIII в XIX век. Доходы от государственной монопольной торговли спиртными напитками и поныне являются одной из важнейших доходных статей бюджета Российского государства.

В.П. Алексеев
"Брянские люди ХVIII века" 1993 г.





 

 

СОГЛАШЕНИЕ:


      1. Материалы сайта "Брянский край" могут использоваться и копироваться в некоммерческих познавательных, образовательных и иных личных целях.
      2. В случаях использования материалов сайта Вы обязаны разместить активную ссылку на сайт "Брянский край".
      3. Запрещается коммерческое использование материалов сайта без письменного разрешения владельца.
      4. Права на материалы, взятые с других сайтов (отмечены ссылками), принадлежат соответствующим авторам.
      5. Администрация сайта оставляет за собой право изменения информационных материалов и не несет ответственности за любой ущерб, связанный с использованием или невозможностью использования материалов сайта.

С уважением,
Администратор сайта "Брянский край"

 

 
Студия В. Бокова